Человек долга
Некий рецензент, откликнувшийся на переиздание этой незаслуженно забытой книжки, почему-то назвал автора, священника Вакха Гурьева, "политруком в рясе".
Об обязанностях политрука можно прочитать в энциклопедии; в любом случае, едва ли в круг их входила служба при полковом лазарете, которую честно исполнял под Плевной благочинный Третьей гренадерской дивизии Вакх Васильевич Гурьев. Но в годы русско-турецкой войны в пастырские обязанности входило и такое: "Окончив утреннее кормление наших убогих, я отправился на кладбище и похоронил 15 умерших, а также руки и ноги, вчера отрезанные в операционной палатке. Не умею передать испытанного мной ощущения, когда из рогожки вывалили в могилу несколько почернелых и окровавленных рук и ног. Человек еще жив, а часть его уже в могиле..."
Так это было под Плевной в декабре 1877 года. Гурьев пишет жестко, информативно, классическим русским языком, который уже подзабыт. Позже он станет церковным и этнографическим писателем: его перу принадлежат "Учебная книга по Закону Божию", труд "Светлые мученики-воины" (Санкт-Петербург, 1876 и 1877), ряд работ по истории Сибири. К сожалению, подробности его жизни узнать нелегко: энциклопедии и словари предельно лаконичны, а издатели не снабдили книгу никаким комментарием. Остается гадать, был ли у "Писем с похода", публиковавшихся в 1880 году в "Русском вестнике", реальный адресат или же это просто журналистский прием.
Потому что "Письма" - это великолепный образец военной журналистики. Мы видим войну такой, какой она видится из окопов и наступающих цепей, во всей непрглядности и во всем героизме. Холод, грязь, голод, страх, страшные раны, смерть товарищей - современному сознанию это кажется антивоенной агиткой, но нет! Вакх Гурьев оправдывает и благословляет эту освободительную войну, просто исключительное его положение - между солдатами и офицерами, между Богом и людьми, наконец, в лазарете, между жизнью и смертью, - дает ему право на объективность. Да и XIX век не отворачивался еще ханжески от ужасных увечий, вообще - от страданий, - если полагал их оправданными.
Любопытно, что в "Письмах" Гурьев предстает прежде всего служащим лазарета, а не священником. Он скрупулезно ведет учет раненым, больным и умершим, он гневается на тыловиков, неспособных наладить снабжение или создать человеческие условия в санитарных поездах; он описывает операции, при которых ему доводилось ассистировать, и мужество, с которым переносили их солдаты и офицеры. Более того, книгу завершает обстоятельное заключение, посвященное организации работы подвижного дивизионного лазарета с учетом опыта военных действий.