Голос хриплой эпохи

Любить или не любить песни Александра Башлачева — дело вкуса. Нет, однако, сомнения, что этот парень с гитарой, метеором пронесшийся по предперестроечной советской стране — один из заметнейших феноменов той эпохи и — до некоторой степени — симптомов ее конца. В 1984 мы слушали его песни с каких-то невнятно звучащих кассет. Как известно, «Эрика» берет четыре копии (в этой фразе новому поколению нужно объяснять каждое слово: «Эрика» — это механическая пишущая машинка, в каретку удавалось вставить до четырех листов чистой бумаги, переложенной бумагой копировальной; энергии удара хватало на то, чтобы последний, четвертый, лист отпечатывался более или менее четко), так вот, эти записи были копией пятой или шестой... Когда явился живой Башлачев с гитарой, когда появились нормально звучащие записи, все оказалось не совсем так, как думалось — не хуже, не лучше, но по-другому. По-другому — еще и потому, что времена пришли другие. А тогда, в 1984, слышавшееся сквозь шумы хрипло-надсадное:

Впечатление только усиливалось из-за того, что Башлачев был не какой-нибудь там богемный мальчик из Москвы, Питера или Прибалтики — он был из самой что ни на есть глубинной России — из Череповца, промышленного монстра, затерянного в вологодских лесах и болотах примерно на полпути между старой и новой столицами. По существу, о Башлачеве мы ничего не знали, кроме того, что поет он хрипловатым голосом страшно-тревожные красивые песни. Потому-то и записывали его то в барды, то в рокеры, то в поэты . Что уж говорить о порой весьма странных интерпретациях его текстов... Он не вписывался в классификации — и сам о себе написал абсолютно точно в одной из мрачнейших своих песен «Черные дыры»: «Но я с малых лет не умею стоять в строю / Меня слепит солнце, когда я смотрю на флаг...». Он не был ни с «поэтами» — то есть, теми, кто стремился выбиться в профессиональные литераторы, ни с музыкантами, ни с националистами, ни с будущими перестройщиками (сколько правды в еще доперестроечных сроках:

Книга Льва Наумова впервые дает нам возможность увидеть Башлачева объективно. Во-первых, потому что она представляет собой фактически первое если не научное, то, по крайней мере, строго выверенное издание его текстов, с указанием разночтений и вариантов. А это было нелегкое дело: «Черновые рукописи Башлачева выглядят очень странно и интересно: слова написаны лесенкой, что-то выше, что-то ниже, так располагается множество вариантов. В строках есть пропуски для еще неподобранных слов. Используются стрелочки. При этом, в ранних рукописях он не зачеркивал много, а переписывал текст с изменениями и заново пытался заполнить пропуски словами, нашедшими свои места». Во-вторых, в ней представлена подробная биографическая хроника — начиная с того момента, когда 27 мая 1960 года в семье начальника участка теплосилового цеха Череповецкого металлургического завода Николая Алексеевича Башлачёва родился Александр Николаевич Башлачёв. Тут-то и становится ясно, что Башлачев не из диких вологодских лесов вышел, а изначально принадлежал к корневой российской интеллигенции — возможно, и без дореволюционных корней, но прочно усвоившей и сохранившей все интеллектуальное и нравственное наследие старой интеллигенции, которое можно было сохранить в Советском Союзе. Как ни парадоксально это звучит, но сохранить можно было в основном память об утраченном, и этой памятью пронизаны практически все тексты Башлачева. Он действительно все время слышал эти «стоны краденой иконы», чувствовал боль безвинно погубленных людей — и это терзало его.

Биографическая хроника суха — в ней нет места анализу, лишь иногда сведения о том, где жил Башлачев (а судьба мотала его по всему Союзу — от Ленинграда до Хабаровска, да и в детстве он немало ездил с родителями), когда написал какую песню, где и с кем выступал и записывался. Собственно, значительная часть книги и представляет собой сводный перечень его выступлений. Представлены также полная дискография и библиография Башлачева. Завершает книгу публикация всех шести интервью, которые дал Башлачев за свою жизнь. Они, как ни странно, интересны не так ответами, как вопросами — такое впечатление, что никто толком не знал, о чем Башлачева спросить — и спрашивали все время о чем-то неважном и несущественном.

А он пел о важном. Когда задаешься сегодня вопросом, что значило это явление — Башлачев, поэт он больше или музыкант, как он соотносился с так называемым «рок-движением», видишь, что вопросы эти по большей части не имеют смысла. Башлачев с самого начала был с русским словом и с Россией — во всей ее красоте и во всем ее ужасном величии. Недаром стихи его вошли в антологию "Строфы века" . Соединение их с рок-музыкой родило удивительный сплав — но лишь потому, что рок-музыка в начале 1980-х была единственной территорией свободы (потому что были магнитные ленты, доносившие звучание этой свободы до самых дальних слушателей). Но если всматриваться в его тексты, то видишь другую линию, в которой и Высоцкий, и Рубцов (тоже вологодский поэт), и Галич, и Есенин... и которая уходит куда-то в глубь времен...

Лев Наумов. Александр Башлачев. Человек поющий Купить на OZON.ru

Знак кровоточия. Александр Башлачев глазами современников Купить на OZON.ru

Александр Башлачев. Исследования творчества Купить на OZON.ru