Театр умирающей империи

Историческое время изменчиво. Иной раз считанные годы растягиваются в эпохи. Таков и "век модерна". Попробуйте объяснить, что это за век такой - и запнетесь в недоумении. Современники не знали такого имени. Глаза им застили XIX век - век "пара и электричества", "железа и крови", - и грядущий XX - то ли светлое будущее, то ли кошмар… А модерн - это современность, нечто неуловимое, что носится в воздухе. Да и где носится? В старинной ли Москве, в Иваново-Вознесенске, ставшем колыбелью советской власти, или вовсе в каком-нибудь Царевококшайске?..

Ирина Муравьева точно уловила координаты эпохи: Санкт-Петербург. Только здесь и можно говорить о "веке модерна". Веке, который уложился в какие-то два десятка лет. Эпоху завершения истории и предчувствия нового мира. Язык описания выбран так же точно: мозаика. Описание фрагментов бытия и быта - ибо иначе не расскажешь о мире в состоянии катастрофы. Ведь если с чем сравнить "век модерна", так только с последними часами "Титаника": все переборки уже рухнули или дали слабину, но пассажиры только начинают догадываться о том, что их ждет.

Петербург - место рождения русского модерна и его символ. Декорация на болотах, пустота, облеченная в каменную плоть. Театр теней, отражение и символ империи, разъедаемой изнутри, обращающейся в такую же пустую оболочку. Потом историки и социологи назовут это урбанизацией, индустриализацией и другими учеными словами. Современники видели гибель мира - и сожалели об эпохе утраченной стабильности - пусть и называли ее "глухим временем".

Символы сошлись в начале века. Двухсотлетие театрально-помпезного Петербурга (подробностям юбилейных торжеств в книге посвящена целая глава), двухсотлетие Империи, трехсотлетие династии Романовых, столетие разгрома Наполеона - и тут же катастрофа русско-японской войны, кошмар первой русской революции, сильнейшее наводнение 1903 года…

Именно в эти годы петербургский миф достигает подлинного своего величия - чтобы рухнуть с первыми залпами Первой мировой… Город-театр, город-клоака, город-призрак, столица обреченной империи, манящая и убивающая…

А на краю гибели все дозволено. Есть глубинная связь между юным князем Феликсом Юсуповым, который переодевался в женское платье и пел в кафе-шантане и таким же юным бродягой Женечкой, говорившем питерскому журналисту: "Люблю револьвер. Нажмешь собачку - и готово: свалился человек. Ужасно люблю, когда падают…"

Нам сегодня труднее всего поверить в реальность прежней жизни: слишком уж привыкли мы к тому, что образ прошлого меняется в зависимости от выбранной точки зрения.

Но люди действительно жили в этой атмосфере надежды и обреченности, в окружении этих странных предметов, а в своих действиях руководствовались почти непостижимыми сегодня мотивами.

"Факты быта, словно песок, просыпаются сквозь растопыренные пальцы истории", - пишет Муравьева, - но виртуозно отыскивает следы прошлой действительности в ландшафтах, зданиях, старинных фотографиях и записках, в статистических отчетах и сочинениях историка. Словно луч волшебного фонаря выхватывает из тьмы и оживляет картины ушедшей эпохи. Царский двор, городское дно, дворники, всеобщее увлечение театром, архитектура - все вместе кусочки этой мозаики создают эффект присутствия. Информационная насыщенность книги особенно заметна в деталях: номера полков, цвета ленты на жезле церемониемейстера, слово, обозначавшее девочек-проституток, список трактиров, которые посещали извозчики, жалованье и обязанности дворников разных категорий, подробности балов (кто помнит, что в 1910-е годы конногвардеец барон Врангель выступал на балах дирижером-распорядителем?) и террористических актов, имена знаменитых хулиганов и строки великих поэтов, тогда еще никому не известных... Тот "классический" Серебряный век, конечно, тоже есть в книге - ему посвящено три главы из 27… Помогает восстановить образ старого Петербурга многочисленные иллюстрации.