СЛОВОСФЕРА: книги


[Все книги]
[Главная]
[Новости]
[Тексты и вокруг: блог]




Большая книга в СЛОВОСФЕРЕ


Rambler's Top100

Четвертое измерение России

Андрей Балдин. Протяжение точки. - М.: Первое сентября, 2009

Эту книгу я бы купил - и куплю непременно. Те, кто знаком со мной, знают, чего стоит в моих устах такая рекомендация. Увы, даже если предположить удивительное - что "Протяжение точки" получит главный приз - это нисколько не прибавит книге читателей. Она написана на стыке метагеографии, метаистории и историософии, а также, вероятно, металитературоведения (если предположить существование такой дисциплины) и требует от читателя определенной подготовленности и способности глубокого погружения в текст. Если вы не знаете географии - это полбеды, но без знакомства с "Письмами русского путешественника", всем корпусом сочинений Пушкина, "Историей государства Российского" к ней лучше не подступать - будет скучно и непонятно.

Книгу Балдина хорошо читать одновременно с сочинением Александра Янова "Россия и Европа", вошедшим в этом году в короткий список премии "Просветитель" и всерьез претендующим на главную награду (резюме этой работы можно прочесть на нашем сайте). На фоне балдинского анализа хорошо видно, как слабы привычные исторические инструменты применительно к судьбе России. Политическая история - самая заметная, самая удобная для толкований, но, по Балдину, это лишь одно из измерений русской истории, подступать к которой лучше все же с "волшебным зеркалом слова". Используя его, Балдин насчитывает в русской истории по меньшей мере четыре измерения, "четыре истории: государства, веры, бунта и языка". И не скажешь, какая из них важнее - они взаимно скрепляют друг друга. При этом "необходимо отделять эту четвертую историю от остальных, понимать ее своеобразную «оптическую» роль в формировании пейзажа нашего прошлого". В итоге возникает не целостная картина, но "рыхлый клубок историй". Балдин так пишет о нем:

"Этот русский клубок полон пустот, происходящих вовсе не от неисследованности того или иного этапа нашей общей истории, но именно от несогласования, а порой и взаимоотторжения ее составляющих. Ее малые истории, нити, ветви и пряди большей частью не наблюдают одна другую и, пребывая каждая сама в себе, развиваясь линеарно, не предполагают вовсе общего, сознаваемого как нечто целое, пространства. Эти одномерные линии сходятся и расходятся точно в вакууме, «освещая» его фрагментарно и оставляя все сооружение пространственно бессвязным.
Мы замечаем только фокусы общей композиции, когда на протяжении нескольких лет — для истории это точка — как правило, силою внешних обстоятельств, внешней угрозы пересекаются и связываются в узлы несколько русских историй. Резонируя одна с другой, провоцируя одна другую, они предъявляют нам яркие исторические сплочения. Таковы, к примеру, перекрестки 1380 (Куликовская битва), 1492 (конец византийской эры, перемена календаря, новое начало Москвы), 1613 (Смута), 1812 годов. Как правило, это сопровождается масштабными потрясениями или, скорее, вызывается потрясениями, но так или иначе, в эти моменты наши истории сходятся в некоем «электрическом» разряде и только этим и запоминаются: фокусом и громовым разрядом, иначе на них не смогла бы сосредоточиться наша рассеянная, сама с собой спорящая историческая память".

Тут можно подумать, будто перед нами ученое историософическое сочинение. Не тут-то было: Балдин явился к нам с изящнейшими, местами совершенно акварельными эссе, подчас неожиданные - в книге вообще много неожиданных и точных деталей, которые, как правило, редко замечаешь. Взять, к примеру, хрестоматийную картину выступления декабристов на Сенатской площади - многие ли сознают, что Исаакиевского собора тогда не было, но на его месте был огромный котлован, и облик места действия архитектурно был совершенно иным? Ддя политической истории это совершенно несущественно, но ведь мы, рассуждая об истории, непременно рисуем себе картинку - и страшно удивляемся, когда обнаруживаем ее несоответствие реальности. А Балдин такие несоответствия видит - и пишет, к примеру, о Серафиме Саровском:

"Его участие в постпугачевских мероприятиях, в большом церковном проекте крещения мордовского леса, общем с цивилизационными усилиями Екатерины, многими (знаю по опыту собственных разговоров) воспринимается как некая обескураживающая новость. Как это — Серафим шел «на лес», да еще с инженерами и геометрами Екатерины? (...)
Мы смотрим на преподобного Серафима перевернуто, задним числом: он устойчиво воспринимается нами как «лесной» святой, выходец из леса, борец противу грешного города, пророчествующий о безбожной — нашей с вами — эпохе. На деле же это был великий миссионер, который в то тяжелое время, когда христианская Россия заживляла раны, нанесенные бунтом, наполовину языческим, отправился на край финской полыньи, на арзамасскую границу между русским «берегом» и мордовским «морем» с тем, чтобы крестить это лесное «море». Серафим (тогда Прохор Мошнин) пришел в Саровский монастырь, который был крепостью русской веры в сердце иноверующей мордвы, и двинулся далее — не «из лесу», но «на лес»".

Так вот, книга Балдина хороша тем, что устраняет многие такие привычные аберрации, заставляет увидеть русскую историю свежим взглядом. В центре очерков - ключевые фигуры русской словесности, создатели современной "оптики" той самой "четвертой истории" - в том смысле, что мы и до сих пор смотрим на Россию их глазами, осмысливаем ее, используя их инструментарий. Это они - Карамзин (с внимательнейшего вчитывания в его "Письма русского путешественника" открывается книга), император Александр I, адмирал Шишков (между прочим, фигура вовсе не анекдотическая, и блестящий очерк Балдина о нем хочется просто переписать дословно), и, конечно же, Пушкин, серия эссе о котором завершает книгу. В числе других героев - Лев Толстой и Федор Толстой (Американец), адмирал Ушаков, а словно из-за кулис, из прошлого и из будущего, смотрят на эту историю две гигантские фигуры: Гаврила Романович Державин и Антон Павлович Чехов... Все эссе, сами по себе любопытнейшие и написанные с фантастической динамикой - очерк о Пушкине в Михайловском темпом и страстью временами напоминает радиорепортаж с футбольного матча - соединяет общий, не слишком хорошо известный сюжет - история перевода Библии на современный русский язык. На протяжении всей книги Балдин возвращается к нему снова и снова, с какими-то подробностями и новыми наблюдениями, а краткое его изложение выглядит так:

"Перевод Библии на русский язык был инициирован Александром еще до войны, в ходе естественным образом идущих преобразований нового царствования. Не англичане со своим «Библейским обществом», как полагают многие, тому способствовали, скорее, казенная (именно так) логика действий нового правительства. От создания в 1802 году системы министерств до преобразования в целом всего народного просвещения (также впервые в истории обзаведшимся собственным ведомством) дела российские выстраивались согласно общеевропейскому образцу. В этой логике совершались реформы и в образовании духовном. Не ставилось особой цели перевода Священного Писания, тем более не рассматривалось историческое значение этой акции, но — перестраивалась Александро-Невская академия, с 1809 года она становилась Санкт-Петербургской, и в ней вводилась целостная программа обучения, со стандартным набором предметов, системой экзаменов и защит выпускников. До того образование в академии строилось «от преподавателя», определяющего всякий курс по своему усмотрению. Теперь возобладала логика, которую в данном случае, без выставления плюса или минуса, можно определить как казенную. Петербургскую, «кубическую», равнонаправленную на всех учащихся.
Такому стандартному заведению по умолчанию требовался перевод Священного Писания на национальном языке: такова была европейская практика. Ректором преобразованной Академии был назначен Филарет (Дроздов), в тот момент начинавший свою выдающуюся церковную карьеру. Не уверен, что задача перевода именно им была замышлена, скорее, задание было принесено ему на стол уже указанным казенным током. До того переводились по частным случаям фрагменты Писания, теперь понадобился общий перевод.
Дело перевода Библии было принято, таким образом, к производству, однако возникло сопротивление — уже не бумажное, но живое: все, что было связано с преобразованием языка, было тогда предметом заинтересованной политической баталии".

Говорят, Александр I Евангелие читал по-французски - факт этот прежде часто приводили как свидетельство оторванности императора от народа. Но на каком же еще современном языке он мог читать? Церковнославянский перевод имел распространенение среди людей духовного звания, очень небольшой части мирян да старообрядцев. Церковнославянский - прекрасный язык, возможно, куда точнее передающий оригинальный смысл Священного писания, но, как отмечает Балдин, "понятия «сейчас» для церковнославянского языка не то чтобы не существовало, нет, он обладал известным набором инструментов для отображения настоящего времени, но само это настоящее время было для него определенно вторично. Для древнего языка «настоящее сейчас» и обитало в древности: в континууме евангельской эпохи". Язык, предложенный Карамзиным, отвечал новому времени, но без Библии он был, прямо скажем, не полон. Итогом, как мы знаем, стал Синодальный перевод Библии, не отменивший перевод церковнославянский, но как бы умноживший его, сделавший тем самым Библию фактом светской культуры и современного русского языка По Балдину - европейского русского языка, втягивавшего Россию в Европу - ибо Европа это "свобода как космос языков" - но, парадоксальным образом, это новый "европейский русский", язык Карамзина и Пушкина; именно Карамзин "дает старт «московскому языку», который ко времени Толстого некоторым образом отворачивается от Европы, отворачивается от пространства — в книгу". (Тут надо заметить, что метагеографическое "пространство" у Балдина не тождественно пространству географическому, но ближе к тому, что в физике и космологии - а к этой его книге подошло бы старинное слово "космография" - называют "измерением"). Об этом метагеографическом пространстве и повествует русское письмо, которое "только во вторую очередь рассказ о видимом пространстве, в первую — о невидимом".

Вот каково это пространство:

"Московия в самом деле есть мир в известном смысле водный — бескрайний, зыбкий, не только не размеченный регулярно, но, кажется, отторгающий саму идею такой разметки. От края и до края России волна за волной встают безмолвные громады лесов: диких, непроходимых, нечесаных человечьим взглядом; к югу проливается степь, истребляемая солнцем, оканчиваемая либо степью еще большей, либо оскаленными зубьями южных гор. Пасть, бездна, пропасть мира — в ней тонет человек, которому нельзя и помыслить о внятном пространстве, потому что, осмысленное, оно своей счетной бесконечностью затмит его разум, своим избытком разнесет ему голову на мелкие части (числа). Непомерно велико русское море, в глубине которого смежила глаз светящая красным, золотым и синим, расплеснутая по неровному дну невидимая звезда Москвы".

Москву Балдин вообще очень любит и пишет о ней необычайно красиво:

"Повсюду сады, зелеными облаками влекущиеся по земле, открывающие то там, то здесь пестрые скопления домов. Отдельно от остальных встают в парадных позах, редкие, украшенные колоннами, фигуры особняков. Вокруг хаос: ограды, заборы, лавки, на перекрестках полосатые будки — все по мелочи и дробно, и чем глубже в город, все дробнее и мельче, точно кашу вылили из горшка и она растеклась по столу столицы. Улицы угадываются не везде, прохожие и экипажи редки. Церкви, близкие и далекие, перекликаются поверх всего крестами. Чудный вид! Река, пересеченная бродами и запрудами, не то стоит, не то движется".

Таков вид Москвы карамзинского времени - и таков же тогда, полагает Балдин, был вид русского письменного - читай, литературного - языка. Очень московский, он так и остался московским - после всех модернизаций, стихийных и целенаправленных, просле всех революций - хаотичным, диковатым, напряженным, погруженным в себя и замыкающим в себе целую страну. И как ни хочется нам в Европу, в этот свободный космос языков - да сам язык нас и не пускает... "Сам московский язык, самое наше сознание ищет автономии от европейских координат. Современному русскому слову нужны самодостаточные грамматические и содержательные, квазипространственные приемы", - пишет Балдин А некоторые наивно полагают, что все дело в отстуствии отечественной демократической традиции...

P.S.
К сожалению, я писал эту рецензию по электронной версии текста, представленной на сайте "Большой книги". А в бумажной книге есть еще странные и чудесные рисунки Балдина, который, вообще говоря, прекрасный художник. И эти рисунки никак от текста не отцепишь, и без них текст тоже неполон. Так что нужно эту книгу еще и рассматривать.