Возвращение в детскую

«Знаю эту вашу философию! Это значит, – нет ни Бога, ни царя, ни няни... Нет, уже вы это оставьте!» – говорила Сергею и Евгению Трубецким старая няня. Братья не послушались – и Россия получила двух замечательных философов.

Няня все равно оказалась права – во всемирно-историческом смысле. Философия оказалась тем ядом, что разъел дух «мессианической мечты об осуществлении Царства Божия на земле через Россию». Трубецкому суждено было увидеть своими глазами, к чему приводят мечты.

«Я родился через два года после акта 19 февраля... У колыбели моей боролись два мира» – не случайное и совершенно верное начало. Манифест 1861 года предопределил судьбу Российской империи и всех ее подданных. Сладкий сон оборачивается кошмаром, упования на прогресс – мировой катастрофой.

Воспоминания философа Евгения Трубецкого – повесть об упадке и разрушении и попытке противопоставить надвигающемуся хаосу гармонию.

Эту гармонию Трубецкой находит «в детской», в юношеских исканиях, в стремлении вернуть то чувство торжества «высшей Божьей правды, которую призвана осуществить на земле Россия» – чувство, которое Трубецкой испытал в Архангельском соборе московского Кремля при чтении Высочайшего манифеста об объявлении войны Турции.

Трубецкой никогда не желал подчиниться общему течению. Выбор в пользу философии Владимира Соловьева объяснялся не только тем, что «начертанный им (Соловьевым) план синтеза между верой и знанием был принят мною с восторгом как программа всей христианской мысли будущего...». Для молодого человека в те годы такой выбор означал осознанное противостояние – противостояние господствующей тенденции, уничтожающей индивидуальность. Поразительно, что юношеский индивидуализм Трубецкого нашел отклик именно в идее всеединства...

Позже восторг пошел на убыль, но отойти от учителя Трубецкой никогда не смог. Как вспоминает философ, «учение Соловьева о России как теократическом, «царском народе», было чрезвычайно сродно той славянофильской империалистической мечте, которую я лелеял с детства».

Первый жестокий удар нанесла этой мечте революция 1905 года, а последующие события, казалось, развеяли ее в прах. В промежутке между двумя революциями Трубецкой бросился в политику – он входит в Государственный совет, стоит у истоков кадетской партии, издает политический журнал. Все тщетно: катастрофа произошла, Россия и впрямь оказалась колоссом на глиняных ногах. Но – «горит только то, что тленно». Последняя надежда Трубецкого – церковь. «На нашей равнине это – та единственная возвышенность, которую смерть доселе не могла сравнять с землею»... И снова – промах, оказывается, в пробудившейся Руси и церковь ничего не стоит.

И тогда, в 1917 году, «под аккомпанемент пулемета» - если не в прямом, то в переносном смысле, Трубецкой обращается к воспоминаниям. Он погружается в прошлое, «чтобы найти точку опоры для веры в лучшее будущее». Настоящее было «темно, страшно, а главное, неизвестно». Оставался последний «источник веры в русскую душу, святую, милую и любящую» – память.

Пожалуй, не много найдется в русской мемуаристике воспоминаний столь идиллических. Светом наполнено детство в Ахтырке, в усадьбе величественного и трагикомического дедушки – старого князя Трубецкого, где все устроено еще по обычаю, должно быть, века XVIII... В огромном барском доме доживают свой век карлик с карлицей, портрет императора Александра Павловича, трубка, которую никак нельзя раскурить без помощи камердинера, и точно в тот момент, когда князь въезжает на свою землю, над усадьбой взвивается флаг...

Даже гимназические годы в Калуге, от жизни в которой у Трубецкого «осталось впечатление не живого действия, а какого-то сна», полны покоя и гармонии: музыкальные вечера, увлечение философией... Воспитанному на русской классике читателю трудно поверить, что это – Россия времен «Братьев Карамазовых», «Пошехонской старины», что в это самое время народовольцы успешно взрывают государя... Единственная черта, которую Трубецкой отмечает в «простом народе», с которым он столкнулся во время службы в качестве вольноопределяющегося в Гренадерском полку – это постоянная готовность услужить...

Даже в годы Гражданской войны иллюзии не оставляли Трубецкого. Он пытается участвовать в политической жизни, не замечая опереточности белых правительств и общественных движений, не считаясь даже с тем, что военное командование юга России относилось к такой деятельности в лучшем случае со снисходительным презрением. В начале 1920 года в Новороссийске Трубецкого свалил сыпной тиф. 23 января философ скончался. Трубецкой умер в убеждении в скорой победе белого движения, с мыслью о «Христе-Богочеловеке, грядущем в мир»: как же иначе, если «самое разрушение мирского порядка доказывает, что царство Божие нас коснулось: оно близко, при дверях. Все то, что его не коснулось, подлежит разрушающему воздействию огня, разгоревшегося в мире».