Мерзейшая история

Убил сегодня некоторое время (и деньги, деньги тоже – в глуши своей мне приходится платить за траффик) на скандал вокруг книжки Вдовина – Барсенкова. Я даже скачал два ее издание (одно – с участием Милова).История, понятно, мерзейшая, причем, как ни странно, авторы тут выглядят приличнее других: они просто изложили факты сообразно собственным взглядам. Это, по крайней мере, честно. Все остальное вызывает вопросы. Ох, много, много буков…

Братья Гонкуры

«Читатели любят лживые романы, – этот роман правдив. Они любят книги с великосветскими ужимками, – эта книга пришла с улицы. <…>. Читатели также любят книги утешительные и болеутоляющие, приключения с хорошим концом, вымыслы, способствующие хорошему пищеварению и душевному равновесию, – эта книга, печальная и мучительная, нарушит их привычки и повредит здоровью». – Таким вот предисловием сопроводили свой роман «Жермини Ласерте» братья Эдмон и Жюль де Гонкур, современники Бальзака и Готье, писатели, литературные и театральные критики, классические представители французской богемы, чьи книги имели успех, а «Дневник» представляет собой талантливые мемуары, передающие вкус, цвет и запах той замечательной эпохи.В романах своих Гонкуры преследовали цель показать, исследовать, и, возможно, понять, психологию какой-либо человеческой натуры – будь то служанка, аристократка, проститутка или актриса. Женщина! Вот кого изучали Гонкуры, используя свой литературный талант и редкий дар психологов. Потому что психология тех женщин, что становились героинями  книг братьев, описана с потрясающей точностью, хоть учебник составляй. При этом Гонкуры предпочитали не выдумывать, домысливать и фантазировать, а опираться на конкретные факты и природные наблюдения. В предисловии к роману «Актриса», Эдмон де Гонкур обращается к читательницам с просьбой помочь ему в сборе материала для новой книги – прислать ему письма со своими воспоминаниями, суждениями, интересными наблюдениями за жизнью своей и своих подруг. Такие вот своеобразные интервью в эпистолярном жанре. Словом, братья Гонкуры не гнушались выступать в качестве журналистов, когда им требовался материал для книги. И это служит прекрасным доказательством против распространенного мнения, что журналистика и писательство не совместимы, что одно портит другое, и что писатель не должен унижаться до репортерства.Я лично категорически не разделяю эту точку зрения, напротив, я полагаю, что многим писателям журналистская работа хорошо помогала в их творчестве. Вот Чехову, например, или Гиляровскому совершенно не мешало быть одновременно и газетчиками, и писателями. Писатель же должен откуда-то брать жизненный материал для своих произведений? И как раз репортерская работа ему и дает тут все карты в руки. А что толку, если писатель сидит, запершись, у себя на даче и ваяет нетленку? Как, например, Виктория Токарева, которая гордится своим отшельничеством, а все сюжеты берет из разговоров соседей по даче, подслушанных под забором или пересудов со знакомыми. В результате последние книги уважаемой писательницы вместо художественных произведений представляют собой бабские сплетни, которые нынче так популярны во всевозможных телешоу, и годятся не для книг, а для мыльных сериалов, которые наша отечественная кино- и теле индустрия штампует сплошным потоком. То есть, те самые, против которых так решительно восставали Эдмон и Жюль де Гонкур, предпочитая посвящать свое творчество живой жизни и «трепещущему человеческому страданию, наставляющему милосердию».

Островский и счастье

Конец сентября вышел богатый юбилеями: 75 -  Басилашвили, 75 – Бриджит Бардо. Мы смотрим фильмы, любимые, давно знакомые, и как-то не укладывается в голове, что те, кто улыбаются нам с экранов – уже старики. Осколки ушедшей эпохи. Сейчас их юбилей – событие, а что будет через 50 лет? Вспомнит кто-нибудь?Вот 29 октября – 105 лет со дня рождения Николая Александровича Островского. Писателя, между прочим. А кто помнит его, кроме тех, кому исполняется 75 или чуть младше? Спроси: что написал Островский, 90 из 100 человек закивают головой и назовут «Грозу». Или – «Бесприданницу». И крайне удивятся, если им скажешь, что это – другой Островский. Кумир коммунистической молодежи, воспевавший дух социалистической эпохи. Ослепший, больной, влюбленный в жизнь, до последнего счастливый тем, как она у него сложилась. Образ, родственный старику из сказки «Горячий камень». Написал Островский фактически одну книгу. Но роман «Как закалялась сталь» в свое время мог считаться символом века. Павка Корчагин – кто его тогда не знал? Положивший жизнь за светлое будущее, слепой, больной, парализованный, умерший намного раньше срока. И тоже – крайне довольный своей судьбой. Ничего не имел, себя угробил – и был счастлив. Невольно задумаешься. Что-то в этом, вероятно, есть – не иметь колебаний. Не сомневаться – есть оно, счастье, или все дерьмо. Островский, через Корчагина, заявлял, что счастье есть. И кто заявлял? Инвалид, который в жизни просвета не видел. То есть, уверенность в том, что он-то как раз прожил так, что ему не стыдно за прожитые годы, и давала ему ощущение счастья. А с точки зрения нормального современного человека, Павка Корчагин был, как бы повежливее, слегка не в себе. Одержимый. Но зато – счастливый. Вот интересно, а много ли из сегодняшних писателей, могут сказать, что они счастливы? Наверное, счастье, это найти то, что считаешь своим счастьем. Пусть даже другие думают, что это – крах всему. Островский, мне кажется, был счастлив.От admin:Скорее, умел создавать чувство счастья – сам он прекрасно понимал трагизм своего положения и, как сообщает обстоятельная статья в словаре Петра Николаева «Русские писатели 20 века», в 1929 – 1930 не раз подумывал о самоубийстве. Но все же в сентябре 1930 написал: «У меня есть план, имеющий целью наполнить жизнь содержанием, необходимым для оправдания самой жизни…»

Шукшин и Короткевич

Вчера – сплетение дат, мимо которых не пройдешь. 80 лет Шукшину и 25 лет со дня смерти Владимира Короткевича.Василий Шукшин – точнее, его книги – имел некое влияние на мою судьбу. В середине 1970-х, когда я учился в 10 классе, он стал предметом одного из моих сочинений по литературе. Абсолютно не помню, что именно я писал – наверняка что-то сильно умное, как все в 16 лет. Но с этого сочинения я хорошо понял, что могу не только читать книги, но и высказывать о них некие произвольные мысли. И за эти мысли могу даже получать приличные оценки. Иными словами, я наконец почувствовал себя гуманитарием. Думаю, что я писал о каких-то рассказах из сборника «Беседы при ясной луне». Скорее всего, «Срезал», «Верую!»… Или была тогда у нас еще одна книжечка Шукшина – «Там, вдали». А может быть, это были рассказы в каком-то из толстых журналов – мы тогда много выписывали. Чем-то он меня, насквозь городского интеллигентского мальчика, длинноволосого поклонника тяжелого рока, пробрал. Скорее всего, просто показал, что есть и другая, совсем другая жизнь, с которой я, всю жизнь проживший в пределах Садового кольца, не сталкивался ни дома, ни в школе. И я увидел, что от этой жизни нельзя отворачиваться. Через пару лет я столкнулся с ней в полную меру – в типографии, куда пошел работать, в армии. Скажу прямо, без Шукшина было бы больнее.Был еще Шукшин-актер – в «Они сражались за родину», в «Калине красной». Это были сильные роли, но для меня все же Шукшин всегда был прежде всего писатель. Говорят, он вторичен, провинциален и вообще устарел. Но так это у нас вся страна такая:)Вот тут о Шукшине хорошо написали: …Это было подлинно и ни на что не похоже Теперь Короткевич.Он пришел примерно из тех же времен – из конца 1970 -х – начала 1980-х. Тогда вдруг я увидел, что существует особая белоруская литература. Для меня она состояла из Василя Быкова, Алеся Адамовича и Владимира Короткевича (много позже к ним добавилась Светалана Алексиевич – но, скорее, как социокультурный феномен). Началось, понятно, с военных повестей Быкова – я их читал в старых номерах «Нового мира», и открывал совсем иную войну, не ту, о которой писали Симонов и Бондарев (хотя со всем уважением отношусь к «Живым и мертвым» и «Горячему снегу»). Войну, в которой нет победы и героики, а есть лишь выбор – умереть достойно или недостойно. Это, как я теперь понимаю, был, конечно, только художественный прием, способ до предела обнажить конфликт – большинство погибших на войне даже и осознать не успевали, что умирают.Для меня некоторым открытием стало, что это, оказывается, были переводы с белорусского. Потому что к переводам с языков народов братских республик я относился с некоторым опасением – исключение составляли разве что грузинские писатели, поскольку в самобытности грузинской литературы сомневаться не приходится. А тут – оказывается, у белоруссов есть настоящий литературный язык, который позволяет все эти тонкости высказывать… Это я сейчас так артикулирую, а тогда было смутное чувство удивления.Адамовича я тоже читал тогда как военнного писателя и публициста. А потом вдруг явился Короткевич. Разумеется, одновременно с фильмом «Дикая охота короля Стаха». Сразу захотелось узнать, а что это за повесть, по которой такие «несоветские» фильмы снимают. Раздобыли – в каком-то она была опубликована журнале – «Неман», может быть? И снова – чувство колоссального удивления, потому что вдруг открылась часть истории, о которой ничего нам не говорили. Нет, никто ничего не скрывал – но Великое княжество Литовское, Речь Посполитая существоваали в советских учебниках как некие враждебные абстракции, неизвестно кем населенные. Оттуда только синие или черные стрелки протягивались на Русь… И вот этотт кусок истории открыл мне Короткевич – и каким прекрасным языком открыл! Пусть в переводе – получилось так захватывающе, что роман «Христос приземлился в Гродно» я в итоге первоначально прочитал на белорусском. Впрочем, это было уже позже, а до того были «Черный замок Ольшанский» и «Колосья под серпом твоим»…И вот что интересно – я с огромным уважением отношусь к Василю Быкову (и отттого, должно быть, творчество его однофамильца, русского писателя Быкова, мне все время представляется каким-то фарсом). Но с конца 1980-х я ни разу его не перечитывал. А книги Короткевича – в числе тех, что читаются и сейчас.О Короткевиче – личные воспоминания и довольно интересные суждения. Среди прочего автор там пишет, что Короткевич создал версию национальной истории, которую могла принять городская интеллигенция. Не соглашусь – Короткевич просто показал интеллигенции, что у Белоруссии есть история и вписал эту историю в мировой контекст, вычленив ее из контекста русской и польско-литовской истории.