Островский и счастье

Конец сентября вышел богатый юбилеями: 75 -  Басилашвили, 75 – Бриджит Бардо. Мы смотрим фильмы, любимые, давно знакомые, и как-то не укладывается в голове, что те, кто улыбаются нам с экранов – уже старики. Осколки ушедшей эпохи. Сейчас их юбилей – событие, а что будет через 50 лет? Вспомнит кто-нибудь?Вот 29 октября – 105 лет со дня рождения Николая Александровича Островского. Писателя, между прочим. А кто помнит его, кроме тех, кому исполняется 75 или чуть младше? Спроси: что написал Островский, 90 из 100 человек закивают головой и назовут «Грозу». Или – «Бесприданницу». И крайне удивятся, если им скажешь, что это – другой Островский. Кумир коммунистической молодежи, воспевавший дух социалистической эпохи. Ослепший, больной, влюбленный в жизнь, до последнего счастливый тем, как она у него сложилась. Образ, родственный старику из сказки «Горячий камень». Написал Островский фактически одну книгу. Но роман «Как закалялась сталь» в свое время мог считаться символом века. Павка Корчагин – кто его тогда не знал? Положивший жизнь за светлое будущее, слепой, больной, парализованный, умерший намного раньше срока. И тоже – крайне довольный своей судьбой. Ничего не имел, себя угробил – и был счастлив. Невольно задумаешься. Что-то в этом, вероятно, есть – не иметь колебаний. Не сомневаться – есть оно, счастье, или все дерьмо. Островский, через Корчагина, заявлял, что счастье есть. И кто заявлял? Инвалид, который в жизни просвета не видел. То есть, уверенность в том, что он-то как раз прожил так, что ему не стыдно за прожитые годы, и давала ему ощущение счастья. А с точки зрения нормального современного человека, Павка Корчагин был, как бы повежливее, слегка не в себе. Одержимый. Но зато – счастливый. Вот интересно, а много ли из сегодняшних писателей, могут сказать, что они счастливы? Наверное, счастье, это найти то, что считаешь своим счастьем. Пусть даже другие думают, что это – крах всему. Островский, мне кажется, был счастлив.От admin:Скорее, умел создавать чувство счастья – сам он прекрасно понимал трагизм своего положения и, как сообщает обстоятельная статья в словаре Петра Николаева «Русские писатели 20 века», в 1929 – 1930 не раз подумывал о самоубийстве. Но все же в сентябре 1930 написал: «У меня есть план, имеющий целью наполнить жизнь содержанием, необходимым для оправдания самой жизни…»

солдатская злая судьба

Сегодня, 11 сентября – 205 лет со дня рождения Александра Полежаева.  Это имя многие слышали, но, возьмусь утверждать, мало кто читал его стихи. А, между прочим, это первый человек, поплатившийся фактически за фанфик. Потому что знаменитая поэма «Сашка» – типичный фанфик, но никак не подражание пушкинскому «Онегину» и тем более не пародия… Фанфик веселый, язвительный, временами – непристойный, не слишком умелый, и, главное, совершенно не отличавшийся уважением к властям и добропорядочным гражданам. А что еще можно было ждать от студента?Но Полежаев расплатился по полной. И судьба его прямо просится в какую-нибудь разоблачительную телепередачу… Внебрачный сын помещика и крепостной, он рано остался сиротой. Отец, человек дикого нрава (в итоге он угодил в Сибирь за то, что насмерть  запорол своего крепостного), все же пристроил молодого человека в Москву в пансион , позже он поступил вольнослушателем на Словесное отделение Московского университета. И прочитал, на свою беду, «Евгения Онегина». На этом-то везение Полежаева кончилось, и начались те самые страдания, необходимые поэту, о которых Достоевский говорил юному Ходасевичу.Власть после выступления декабристов была напугана и озлоблена, а поэма, ходившая в списках, попала в руки аж самому Николаю I – не столько из-за таланта автора, сколько из вольномыслия. усмотренного в стихах. Государь, как известно, шутить не любил. Бедному Полежаеву представилась редкая возможность, о которой мечтает каждый литератор – в уединенном ночном покое лично зачитать свою поэму самому императору. Да еще в присутствии министра народного просвещения. Только вместо почестей и лавровых венков, царь упек поэта в Бутырский пехотный полк. Разумеется, Полежаеву армия и все с ней связанное было глубоко противно, он недолго терпел и сбежал в Петербург. Его и слушать не стали, а вернули обратно в полк, да еще и разжаловали в рядовые и лишили дворянства. Тогда Полежаев поступил как всякий русский человек – запил горькую. Он ведь был во-первых, поэт, во-вторых, происхождения крестьянского. Лучшего сочетания для запоев не придумаешь. За все буянства Полежаева отправили на Кавказ, где он участвовал в военных действиях в Дагестане и Чечне. Стихи он писал везде – и на гауптвахте, где год просидел в кандалах (за то что спьяну матом обругал фельдфебеля), и в перерывах между боями с горцами. За боевые заслуги его все же повысили до унтер-офицера, перевели в Москву и назначили в другой полк. Но Полежаев уже, что называется, сломался – да и чахотка жалости нем знала. Умер он 16 (28) января 1838 г.в Лефортовском военном госпитале, получив прапорщика уже тогда, когда ему было вообще ничего не нужно, кроме благословения священника. Могила Полежаева не сохранилась, а памятники ему стоят в Саранске и Грозном.А писал он так:…Койсубулинская гордыняГремела дерзко по горам;Когда ж доступна стала намИх недоступная твердыняПосредством пушек и дорог(Чего всегда избави бог),Когда злодеи ежедневно,Как стаи лютые волков,На нас смотрели очень гневноИз-за утесов и кустов,А мы, бестрепетною стражей,Меж тем работы береглиИ, приучаясь к пуле вражьей,Помалу вверх покойно шли,И скоро блоки и машиныГотовы были навеститьИх безобразные вершины,Чтоб бомбой пропасть осветить, -Тогда военную кичливостьУ них рассудок усмирилИ непробудную сонливостьБессонный ужас заменил.Сначала бодрые джигиты,Алкая стычек и борьбы,Они для варварской пальбыИз-под разбойничьей защитыПриготовляли по ночамПлетни с землею пополам,Дерев огромные обломки,И, давши залп оттуда громкий,Смеялись нагло русакам,Стращали издали ножамиС приветом: ‘яур’ и ‘яман’ -И исчезали, как туман,За неизвестными холмами;Но после, видя жалкий бредВ своем бессмысленном расчете,Они от явных зол и бедВсе были в тягостной заботе…Такие правильные солдатские стихи…

Шукшин и Короткевич

Вчера – сплетение дат, мимо которых не пройдешь. 80 лет Шукшину и 25 лет со дня смерти Владимира Короткевича.Василий Шукшин – точнее, его книги – имел некое влияние на мою судьбу. В середине 1970-х, когда я учился в 10 классе, он стал предметом одного из моих сочинений по литературе. Абсолютно не помню, что именно я писал – наверняка что-то сильно умное, как все в 16 лет. Но с этого сочинения я хорошо понял, что могу не только читать книги, но и высказывать о них некие произвольные мысли. И за эти мысли могу даже получать приличные оценки. Иными словами, я наконец почувствовал себя гуманитарием. Думаю, что я писал о каких-то рассказах из сборника «Беседы при ясной луне». Скорее всего, «Срезал», «Верую!»… Или была тогда у нас еще одна книжечка Шукшина – «Там, вдали». А может быть, это были рассказы в каком-то из толстых журналов – мы тогда много выписывали. Чем-то он меня, насквозь городского интеллигентского мальчика, длинноволосого поклонника тяжелого рока, пробрал. Скорее всего, просто показал, что есть и другая, совсем другая жизнь, с которой я, всю жизнь проживший в пределах Садового кольца, не сталкивался ни дома, ни в школе. И я увидел, что от этой жизни нельзя отворачиваться. Через пару лет я столкнулся с ней в полную меру – в типографии, куда пошел работать, в армии. Скажу прямо, без Шукшина было бы больнее.Был еще Шукшин-актер – в «Они сражались за родину», в «Калине красной». Это были сильные роли, но для меня все же Шукшин всегда был прежде всего писатель. Говорят, он вторичен, провинциален и вообще устарел. Но так это у нас вся страна такая:)Вот тут о Шукшине хорошо написали: …Это было подлинно и ни на что не похоже Теперь Короткевич.Он пришел примерно из тех же времен – из конца 1970 -х – начала 1980-х. Тогда вдруг я увидел, что существует особая белоруская литература. Для меня она состояла из Василя Быкова, Алеся Адамовича и Владимира Короткевича (много позже к ним добавилась Светалана Алексиевич – но, скорее, как социокультурный феномен). Началось, понятно, с военных повестей Быкова – я их читал в старых номерах «Нового мира», и открывал совсем иную войну, не ту, о которой писали Симонов и Бондарев (хотя со всем уважением отношусь к «Живым и мертвым» и «Горячему снегу»). Войну, в которой нет победы и героики, а есть лишь выбор – умереть достойно или недостойно. Это, как я теперь понимаю, был, конечно, только художественный прием, способ до предела обнажить конфликт – большинство погибших на войне даже и осознать не успевали, что умирают.Для меня некоторым открытием стало, что это, оказывается, были переводы с белорусского. Потому что к переводам с языков народов братских республик я относился с некоторым опасением – исключение составляли разве что грузинские писатели, поскольку в самобытности грузинской литературы сомневаться не приходится. А тут – оказывается, у белоруссов есть настоящий литературный язык, который позволяет все эти тонкости высказывать… Это я сейчас так артикулирую, а тогда было смутное чувство удивления.Адамовича я тоже читал тогда как военнного писателя и публициста. А потом вдруг явился Короткевич. Разумеется, одновременно с фильмом «Дикая охота короля Стаха». Сразу захотелось узнать, а что это за повесть, по которой такие «несоветские» фильмы снимают. Раздобыли – в каком-то она была опубликована журнале – «Неман», может быть? И снова – чувство колоссального удивления, потому что вдруг открылась часть истории, о которой ничего нам не говорили. Нет, никто ничего не скрывал – но Великое княжество Литовское, Речь Посполитая существоваали в советских учебниках как некие враждебные абстракции, неизвестно кем населенные. Оттуда только синие или черные стрелки протягивались на Русь… И вот этотт кусок истории открыл мне Короткевич – и каким прекрасным языком открыл! Пусть в переводе – получилось так захватывающе, что роман «Христос приземлился в Гродно» я в итоге первоначально прочитал на белорусском. Впрочем, это было уже позже, а до того были «Черный замок Ольшанский» и «Колосья под серпом твоим»…И вот что интересно – я с огромным уважением отношусь к Василю Быкову (и отттого, должно быть, творчество его однофамильца, русского писателя Быкова, мне все время представляется каким-то фарсом). Но с конца 1980-х я ни разу его не перечитывал. А книги Короткевича – в числе тех, что читаются и сейчас.О Короткевиче – личные воспоминания и довольно интересные суждения. Среди прочего автор там пишет, что Короткевич создал версию национальной истории, которую могла принять городская интеллигенция. Не соглашусь – Короткевич просто показал интеллигенции, что у Белоруссии есть история и вписал эту историю в мировой контекст, вычленив ее из контекста русской и польско-литовской истории.